— Так вот что у тебя за сила...

Теперь Панит понимает, откуда это отчаянное стремление спасти, защитить, даже если риск для жизни возрастает многократно. Эта девушка видит смерть, то, что видеть не полагается, то, что любого, даже самого крепкого человека, заставит усомниться в понятии "справедливость".

Да и была ли она, эта самая справедливость? Кто вообще отмеряет на долю человека время и испытания?

"Отбываем ли мы грехи прошлой жизни или просто оказываемся не в то время и не в том месте?.."

Верил ли Пакди в судьбу? Скорее да, чем нет. Он всем нутром чувствовал, что есть вещи, которые нельзя преодолеть, как сильно не упирайся. Он, привыкший бороться со смертью, всё же признавал, что спасти можно не всех. В своём слепом стремлении делать добро Панит почти наверняка нарушал какие-нибудь законы равновесия в природе. Ведь никогда не знаешь, каковы последствия твоего решения, какого монстра ты можешь породить, спасая жизнь младенцу или не позволив лихачу сбить слепого котёнка.

Увы, он не мог видеть всей картины в целом. И с этим... Что ж, Панит знал, что может с этим жить. Разве не большинство людей живут именно так?

То, что Марта была способна увидеть смерть, больше походило на проклятие, нежели на дар. Сомнительная радость знать, что знакомый или не очень тебе человек просто умрёт, независимо от прилагаемых тобой усилий. Но даже сталкиваясь с необоримостью судьбы, эта девушка продолжала пытаться. Она приняла правила игры, но это вовсе не означало покорность и полное смирение с происходящим. Нет, напротив, она включалась в это состязание, рисковала, предпринимала меры.

И теперь он взглянул на неё не просто с интересом — с уважением.

— Ты ведь не убьёшь тех, кто работает и отдыхает наверху? — на всякий случай уточнил Пакти, хотя уже понял, что Марта не стала бы убивать.

"Она с тобой в одной команде. Она выбирает борьбу за жизнь, а не против..."

С её маленьким планом мести он согласился легко. Так, словно уже проделывал такие штуки и совсем не волновался о последствиях. От части, его вело любопытство исследователя. Он не был профессионалом, но очень любил следить за тем, как работает чужая магия, как другие существа управляются со стихиями, с чарами, с потоками энергии. Не всякая магия видна внешне, но внутри человека происходят неповторимые перемены, энергия пульсирует и завихряется, порождая удивительные эффекты.

— Я вообще не уверен, что управляющие огнём способны удержать силу в абсолютной узде, — Панит улыбнулся. — Мой брат больше борется сам с собой, чем учится держать всё под контролем. Но мне проще, — он взглянул на Марту. — Моя магия не борется, она... В общем, она просто подстраивается под того, на кого воздействует. Целителю нужно быть мягким и осторожным, только поддерживать процесс регенерации, вливая силы.

Они дошли до очередной развилки и Панит прислушался.

— Там слышно машины, — он указал на правый проход. — Наверное, это достаточно близко к дороге.

Хотя в жизни у Пакди случалось всякое, он не мог не признать, что каждый новый случай открывает для него очередной кусочек собственных возможностей. Прежде, например, он никогда не причинял людям вред при помощи своей силы.

— Если честно, я даже не думал, что моя магия может быть причиной недуга. Но вроде... Это логично? Если можешь сращивать кости, значит и должен уметь их ломать, — Панит повёл плечом.

Ему следовало хорошенько подумать об этом. Решить, может ли он позволить себе эксперименты на новом поле? Имеет ли право использовать целительский дар во вред?

— А как ты собираешься повредить систему пожарной безопасности?

— Уберите его отсюда!

— Пришелец!

— Бросили нас и теперь хотят лишить нас последних шансов выжить!

— Разорвать его — и дело с концом!

— Довольно!

Шум и едва не начавшуюся драку останавливает белокурая эльфийка — она раздвигает сгрудившуюся вокруг Каэля толпу, проходит сквозь них подобно человеческому пророку, приказавшему разойтись морю, и останавливается перед Каэлем. Ростом она не уступает ему, но взгляд бледно-голубых настолько властный, что даже уступай она ему в росте, она могла бы смотреть сверху вниз.

— Мы продолжим. Выведите его отсюда, он никуда не денется от наказания. Кандомир разберётся с ним.

— Стоит ли доверять…

— Кандомир наш брат, — обрывает эльфийка, коротко и резко отмахнувшись рукой, затянутой в синюю шёлковую перчатку. — Каковы бы ни были наши разногласия, он тоже заботится о Соллеме.

Толпа увлекает Каэля прочь из храма. Кто-то наносит несколько не фатальных, но болезненных ударов, чтобы подавить всякую жажду сопротивляться.

---

Хаос пришёл сюда ещё прежде, чем ему в самом деле удалось проникнуть в Соллем. Если кто-то и пострадал к настоящему моменту, то разве что его дозорные и те немногие фанатики Фирвенд, которых она отправляла ему на помощь, чтобы затем неустанно рассказывать об этом в своих проповедях. Раздражало то, что от них в самом деле был какой-то толк, и не выйдет сказать, что они больше вредили, чем помогали. Но Хаос уже здесь, на этих улицах, как бы они ни держали стены.

Почтовый дракончик пикирует на него откуда-то с крыш и обвивает подставленную руку, прежде чем установить связь и передать мыслеречью знакомый резкий голос:

«Чужак попал в храм и едва не прервал ритуал. Разберись как он попал сюда».

Кандомир морщится и подбрасывает дракончика, отправляя его вверх, на поиски чужака. Фирвенд ведёт себя так, как будто в Соллеме она полноправная хозяйка и защитница, и все должны подчиняться любому её слову. И она знает, что он сделает именно так, как она сказала, она очень хорошо умеет взвешивать и подбирать слова, знает, когда может позволить себе приказ: пришелец, который смог попасть в осаждённый Соллем, нужен ему не меньше, чем ей — возможно, ему он нужен даже больше, потому что он просто хочет, чтобы осада закончилась чем раньше, тем лучше: они не могут до бесконечности полагаться на магически ускоренную вегетацию. То, что они выращивают сейчас, уже невозможно есть.

Они стоят на пороге голодной смерти.

— Нарил.

— Рэш Кандомир?

— Возьми двоих, тех, кому доверяешь. Нам нужно без шума найти человека, который попал в Соллем. Фирвенд выбросила его за стены храма.

— Сделаем, — Нарил перебрасывает через плечо винтовку и спрыгивает со стены.

С почтовым дракончиком и Нарил его присутствие требовалось только в качестве руководителя, который принимает финальные решения, поэтому Кандомир не торопится: пока Нарил и её двойка уходят вглубь города, он обходит стену.

---

— Не трогайте ее... — как заведенная повторяет Принс, хватая за руку ближайшего эльфа и он даже наклоняется к ней, как будто соглашаясь ее, наконец, выслушать. — Ее нужно понять, ей нужно помочь...

— Ты даже не знаешь, что это такое! — Эльф легким движением сбрасывает ее руку, снимает шлем и балаклаву. — Да и мы тоже... Вы две! Если Фирвенд прислала вас сюда, значит, это не просто так. Что это? Откуда оно здесь взялось?

Эльфийки пытаются сбежать под шумок, но одна из них получает прикладом в лицо от расторопного рейнджера. Вскрикнув, она падает на землю под прицелом автомата.

— Ну?! Быстро, пока я не швырнул тебя следом за твоей сестрой!

— Мы не знаем! Анандль нашёл это и держал для... — она осекается.

— Для Фирвенд?

Становится ясно, что эльфийка скорее предпочтёт получить очередь в грудь или снова пообщаться с существом, чем ответить.

— Не все решается силой, где-то нужна ласка. Ваш город оказался в этой жопе, когда это существо оказалось заперто, — она не знала это точно. Лишь предполагала из всех услышанных обрывков. — Что же будет, если вы его убьете?

— Что будет, если мы его не убьём? Сколько нас останется? Хотя Фирвенд будет рада, не так ли? — он снова смотрит на эльфиек. — Больше тел для тех, кто готов выжить любой ценой. Вы обе! — он тычет дулом автомата в обеих эльфиек. — Живо вперёд! Вы будете держать щит, чтобы оно не выбралось отсюда. Услышали меня? Не удержите — оно сожрёт вас первыми. Попытаетесь сбежать — я лично вас пристрелю, и мы посмотрим, что окажется быстрее

Эльфийки выставляют щит, окружая им повреждённое дерево, рейнджеры стоят с оружием наизготовку, и спустя минуту или две после того, как они все выбрались наружу, следом всё-таки выбирается существо. Оно сразу чувствует магию и пытается попробовать щит на прочность — тот не поддаётся. Тогда существо наносит ещё один удар — и вот тогда-то щит начинает подрагивать и мерцать.

— Держать щит! — Кандомир, как и обещал, держит эльфиек под прицелом.

Существо принимается атаковать щит уже не на пробу, а всерьёз, целенаправленно — от каждого удара щит дрожит и прогибается, но продолжает тускло светиться, хотя и быстро истощает обеих эльфиек: у одной из них уже подрагивают ноги (и это только то, что видно со спины). Когда появляется Фирвенд, более слабая эльфийская колдунья уже почти готова упасть. Фирвенд делает быстрый жест — и щит явно крепнет, получив новое вливание магии.

— Это твоих рук дело, — Кандомира аж трясёт от ярости. — Твоя... — он осекается, вспомнив, что они не одни.

— Как он выбрался?

— Это не так важно. У нас есть шарада от Хаоса — от твоего бога, полагаю. Повтори ей, человек.

Когда Каэль повторяет, Фирвенд какое-то время молчит — только выставляет в сторону щита руку в голубой перчатке, потому что удары становятся всё более яростными, и рано или поздно щит рухнет. Одна из эльфиек падает на землю, потеряв сознание, и становится видно её окровавленное из-за лопнувших капилляров лицо.

— Даже твой бог говорит тебе отступиться, — нажимает Кандомир. — Или твоя жажда власти настолько велика, что ты не позволишь этому городу прожить ещё день, если он не будет твоим?

— Откуда мне знать, что это мой бог? — резко отвечает Фирвенд. — Люди врут каждый день.

[indent] — Гадость какая, — Эрида брезгливо поднимает тарталетку с имитацией черной икры, будто она способна ее укусить. Смотрит на брата взглядом полным отчаяния [примерно так, если верить книгам в кабинете отца, смотрели представители еврейского народа на поработивших их египтян] и с не меньшим отвращением разжимает пальцы, даже не удосужившись проверить попало ли «угощение» обратно на широкое золоченое блюдо или приземлилось где-то между фруктами [к счастью натуральными] и  безвкусными [как и все в этом доме] бокалами с шампанским. Подобные закуски на мероприятии их уровня больше походили на шутку или издевку. И будь она чуть более высокомерной [читать: окажись в настроении «полный разнос»], это угощение, предназначенное для работяг и прочих отбросов улиц, но не как не элиты ковена, полетело бы ровно между глаз [Эрида — перфекционистка] тупоголовой хозяйке вечера. Однако, за красноречивым жестом следует лишь усталый вздох. Будь она организатором вечеринки [никогда и не при каких обстоятельствах, Вельзевул упаси] и подобного бы не случилось.

[indent] — Кажется, слухи о том что некоторые ковены… — Эрида не называет конкретные имена, но делает красноречивую паузу, явно давая понять о ком речь. — начали терять свое влияние — правда, — лениво пробежавшись по пестрой толпе, разрядившейся в непрактичную [негласное правило истинного ведьминского общества в период карнавала]  одежду из исключительно дорогих и редких тканей [та еще роскошь, но стоит лишь попробовать заявиться на мероприятие в чем-то «обычном» и лицо будет потеряно на десятилетия вперед], она останавливается взглядом на парочке подростков, забившихся в угол между немного топорной репликой Давида, стыдливо прикрывшей причинные места фиговым листочком  [стоит ли говорить что в оригинале ничего подобного не было] и тяжелыми бархатными портьерами [полная безвкусица], обрамляющими деревянную арку. Эдакий странный намек на утраченный шик.

[indent] — Смотри, — она приподнимает бокал, указывая в сторону подростков,  с особым энтузиазмом утаптывающих пирог с дичью и спаржей. Мальчик и девочка, погодки похожие друг на друга как две капли воды [казалось, в Эриде должна проснуться сентиментальность, однако она чувствует лишь нарастающее уныние] были настроены решительно, судя по всему отрывались по полной пока их родители занимались первым в этом году приемом, — Думаешь из них вырастет хоть что-то толковое?, — не то чтобы Эриду действительно интересовала судьба этих двоих. Будучи совершенно откровенными, ее редко [читать: никогда] заботило чье либо благополучием и едва ли Эрида хоть раз прилюдно проявляла эмпатию свойственную среднестатистическому члену общества. Более того, периодически [читать: после каждого приема, официальной поездки, выходного в кругу семьи, а еще по четвергам, пятницам и каждый второй понедельник месяца] сокрушаясь от того что люди слишком привыкли жить в стаде, она неоднократно представляла как улицы Европы опустеют. Нет людей — нет проблем. Эрида мечтала остаться одна. Ну как одна, Деймос просто не в счет. Он был есть и будет, как "вторая половинка" или "долбаный банный лист", все зависит от настроения, качества утреннего кофе и количества улыбок, которое за день надо послать чтобы не быть похожей на полоумную социопатку [прямая цитата от "обожаемой" маменьки].

[indent] — Возможно здесь станет чуточку больше места, — осушив бокал, она ставит его на край стола, обтянутого не достаточно хорошо выглаженной скатертью и подхватывает новую порцию. Инициация в ковене — момент решения доли. Эрида его едва не завалила свою [не из бесталанности, скорее тупости и желания насолить ранее упомянутой маменьке], вытянув корявое заклятие  в последний момент. Как полагается, на самых сложных, по мнению среднестатистических ведьм, заклятиях [и это в период резни гугенотов, когда улицы Парижа буквально тонули в крови]. У этих детей едва ли получится соответствовать требованиям так же легко. В то время как близнецы не готовились к «экзамену» следуя за растущей не по годам гордыней [и обычной человеческой ленью], большинство семей в составах крупных ковенов упорно толкало своих чад под пресс многочасовых практик, заставляя зубрить, читать, изучать и повторять [кошмар, по другому и не скажешь]. Исходя из организации приема, едва ли у этих двоих будет орда педагогов, оплатить которых стоит едва ли не целое состояние. Можно сколько угодно разглагольствовать о перспективах, но мирам правят сила, магия и деньги. Эти дети словно обделены всем и сразу. Ну что ж…

[indent] — Пожалуй, мне надо выйти подышать, — Эрида разворачивается на каблуках едва заметив «Лиззи» обворожительно сверкающую всеми тридцати-двумя зубами, отбеленными с помощью хитрого сплетения зелий и магии [на что только не используют силы] рядом со старшим сыном семейства Локвуд и его все еще  упорно притворяющимися молодыми, родителями. Не дожидаясь момента когда сердобольная мамаша притащит потенциального жениха [эту улыбку и «естественный» смех Эрида и Деймос выучили раньше чем слово «мама»], она направляется в сторону балкона, боковым зрением замечая брата, вышагивающего рядом. Деймос не нуждался в объяснениях, тем более что там где для его сестры нарисовывался «Милая, смотри какой чудный мальчик, у вас будут потрясающие детки» его самого ждала потенциальная невеста.

[indent] — Черт, — остановившись в шаге от спасательной двери, Эрида натягивает улыбку, уставившись на хозяйку вечера с видом ополоумевшего гризли, готового если не перегрызть глотку, то, как минимум, оставить на ней парочку трофейных шрамов. Пребывая в настроении «полный разнос» она бы примерно так и поступила, но стараясь не высовываться, Эрида упорно увиливала от любых диалогов и желающих пообщаться, оставляя светские беседы на брата. Мать четко дала понять, что ее статистика "неудачных выходов" в данном году стремиться побить все предыдущие рекорды. Не то чтобы ее это хоть сколько смущало, однако растущее внимание со стороны «Лиззи» означало некие сложности в работе. Эрида и так испытывала творческий кризис, буквально выцеживая из себя мотивацию работать над новыми ритуалами,  улучшением хитроумных сплетений в парных заклинаниях и вылазками «на благо ковена». Италия и так грозилась стать испытанием [Эртда любила маскарады и и с братом традицию появляться на них каждый год, но была крайне опечалена расширенным складом участников, который не включал Тео, но добавлял «Лиззи»]. Не хватало повышать это испытание до максимального уровня, выпуская на арену финального босса раньше времени.

[indent] — Эри, Деми, как чудненько что вы присоединились к нашему скромному мероприятию. Как ваша мама? Ей нравится?, — Тереза [привлекательная примерно как столетнее чучело скунса  в музейном архиве], обмахивается веером прикрывая наигранный смешок. Эрида натянуто улыбается, прикидывая как обойти женщину с наименьшим сопротивлением до того как «Лиззи» кинется в бой.

[indent] — Кажется мама хотела высказать свой восторг лично. — не придумав ничего лучше, она предпринимает попытку лобового столкновения и успешно прорывается, «споткнувшись» о тупой вопрос на последнем отрезке.

[indent] — А как вам интерьер? Мы не так давно пригласили очень именитого, если вы понимаете о ком я, художника и освежили гостиную, говорят это последний писк моды в Европе. Воспоминание об канувшем в лету прошлом и романтика утерянных цивилизаций, мы к слову вдохновлялись…

[indent] — Невероятно. — Эрида прерывает поток бессвязной мысли, до того как Тереза перейдет на второй заход подразумевая под лаконичным ответом ни что иное как комплимент, — Как будто итальянский ренессанс варварски сношали с Античностью, а после подложили под старую добрую классику. Ой, — Тереза зеленеет, раздуваясь словно  готова вот вот взорваться  [могло б быть забавно, не перегороди эта рухлядь единственный путь к отступлению]. Эрида пожимает плечами, уставившись на Деймоса фирменным взглядом аля милашка, — Я что, это вслух сказала?

все, что было "до" — не считается
Ни на этом приеме, ни вчерашним вечером, ни сегодняшним утром.
Никогда и нигде, если там не находилось той зеркальной симметрии, что присутствует в его жизни с рождения.

— Милая Тереза, — Деймос пробегается кончиками пальцев по предплечью «леди» сверху вниз, едва ощутимо скользит вдоль медиальной подкожной вены аккурат к ее серцевине — жестом фокусника уводит внимание, смещая фокус с классического приема своей младшой сестры — говорить прежде, чем думать — к скрытым увлечениям женщины категории «слегка за сорок, максимум пятьдесят». — Эрида недавно открыла для себя нового прозаика... признаться честно, не ожидал ничего стоящего от текстов наших современников, — наполненный по кайму фужер с игристым кочует в свободную руку мужчины — благо лакеи, словно единственный непорченный товар в этом доме [пусть и самого низшего качества], оказываются достаточно смекалистыми, чтобы считать во взгляде и легком качке подбородком безмолвный приказ — чтобы тот мог с галантностью истинного кавалера заменить опустевший бокал хозяйке вечера.

— Но он оказался поистине самородком. И ее комплимент вашему интерьеру вдохновлен прямой цитатой. Как же там было, милая? «Чего жаждет сердце, того ищут и руки»... нет, не то, — Деймос переводит взгляд, мимолетно [непозволительно долго для человека его статуса] задерживая тот в треугольнике из ключиц и ложбинки между грудей, тянет губы вправо — на грани улыбки и непрямого предложения, которого так отчаянно жаждет Тереза. Случайность или прихоть судьбы, но сегодня он оказался не в том месте и не в то время, чтобы успеть застать хозяйку вечера в объятиях кого-то из прислуги.

— Впрочем, не суть. Главное — в сочетание невозможного и в то же время естественного, ужасного и нормального. Ваш вкус, Тереза, исключительно тонок. И оценить его по достоинству могут немногие. К счастью, Эрида как раз тот еще ценитель, — Деймос поворачивает голову в сторону сестры, делая глаза шире — дает отмашку для начала спектакля, в котором дыхание девушки уплотняется, вдох через нос становится судорожней, не хватает только картинно приложить ручку ко лбу и пасть к ногам любимого братца в обморок. И пока первый акт не нашел свою кульминацию, он перехватывает Эриду за узкую талию, притягивая к себе ближе. — Эри, милая, у тебя какой-то нездоровый румянец. Ты плохо себя чувствуешь? Должно быть, от шампанского, — [такой лютой бурды еще поискать нужно]. Понимаете, Эрида не пьет, но в честь вашего вечера решила сделать исключение, — будь ситуация иной, близнецы бы давились смехом на это абсолютно идиотское утверждение — кто-кто, а этот белокурый ангел на деле перепьет дородного мужика, что говорить о предложенных тут «напитках». — Прошу нас простить.

— Будешь должна мне, сестренка, — тихо на выдыхе, мажет кончиком носа по виску, пока находит злополучную ручку злополучной балконной двери, которая ведет во спасенье. — По гроб жи-и-изни.
•    •     •
В воздухе пахнет тошнотворной взвесью: спиртом [шампанское оказалось не единственным промахом при составление алкогольной карты], резким ароматом табака, терпким одеколоном, и совсем немного, но так, что Деймос улавливает мгновенно — слабый, но все еще узнаваемый запах дурмана, достать который можно в одном хорошо знакомом близнецам месте [с припиской на полях мелким шрифтом, где указаны последствия этого выбора, включая летальный исход для всех жаждущих легкой наживы, денег и жизни].

— Знаешь, что самое абсудное и вместе с тем занятное? — Деймос улыбается — нет, скорее оскаливается — на этот раз вполне искренне, пока пальцы шарят в кармане камзола, отыскивая собственный табак. — Большинство из них ведь на полном серьезе считают происходящее шиком, — кавычки удается обозначить легким жестом одной руки, пока другой он неспешно раскручивает табакерку.

— Если бы не необходимость поддерживать семейное дело, — серебрянная коробочка с витиеватым инициалом клажется обратно в карман, а Деймос перехватывает сиграету пальцами, затягиваясь в полную грудь: век бы нас здесь не видели.

Он выдыхает куда-то в воздушную подушку между их лицами — стоит спиной облакотившись на перила, Эрида — скрестив руки на груди напротив, почти зеркальное отражение его самого — и наклоняется ближе. — Мы с тобой герои какой-нибудь подгулявшей трагедии: имеем все, что нам не нужно, и жаждем того, чего у нас нет, — не выдерживает, фыркает на собственную фразу, секундой позже закидывая голову кверху, чтобы рассмеяться живее, ярче, — сво-бо-ды, — произносит по слогам, будто заклинание.

— Думаю, выеду на неделе за город, надоело гнить за столом, заваленным кучей бумаг, до которых и дела нет, и скучными приглашениями, — в тусклом свете фонаря татуировки, виднеющиеся в прорезях манжето, складываются в витиеватые линий, праобразы переплетенных между обой змей — тавро коварства и хитрости в давние времена. Он делает очередную затяжку. — К тому же, Тэо отправил сообщение, что нас ждет кое-что любопытное. Сюрприз, говорит, — у таких, как Деймос всегда поднят подбородок и опущены уголки губ, и они смотрят на жизнь так, как будто не может быть иначе, нежели он решил, нежели ему хочется.

— Не люблю сюрпризы.

Неделя выдалась чудовищной. Во-первых, он поступил не слишком разумно, если не сказать малодушно, когда сбежал из дома. Не то чтобы его отсутствие могло навести кого-то на подозрения... В конце концов, Панит куда как чаще бывал на улицах Синиструма, чем в собственном доме. Но не являться на порог почти сутки, игнорируя звонки и сообщения — это даже для него странно.

Во-вторых, по возвращении под отчий кров его ждало ещё одно испытание. Поскольку Чамп всё так же не выходил на связь, а других братьев у Панита не имелось, организация похорон легла на его плечи. Справедливости ради, все необходимые меры с точки зрения закона принял дядя Ват. Будучи секретарём отца, он умудрялся всю жизнь балансировать между здравомыслием и вывертами своего работодателя. Как бы там ни было, а кун Ват стал почти что частью семьи. Это он обнаружил тело и вызвал скорую и полицию.

Не каждый день человек падает с лестницы в собственном доме. И потому версия с убийством не могла быть отметена сразу. Однако едва ли хоть один обитатель дома всерьёз мог подозревать младшего сына в убийстве. Ни для кого не являлось секретом, что отношения между главой семьи и его сыновьями сложились, мягко говоря, напряжённые. Знали работники и о том, что младшенький из отпрысков предпочитал избегать отца и на их памяти ни разу не повысил голоса. Тёплых чувств между ними не наблюдалось, но "этот тихий, ласковый мальчик просто не мог такого совершить!".

То же показало и расследование: Пакди потерял равновесие и упал с лестницы, разбив голову и сломав шею. Смерть была быстрой и милосердной.

Семь долгих изматывающих дней Панит был занят тем, что принимал родственников, партнёров отца и просто знакомых, которые пришли проститься с хозяином дома. Кун Ананда был тих, смирен и избавлен от малейших следов непережитой трагедии. Облачённый в свой лучший костюм, отец разве что не улыбался, окружённый цветами и многословным почтением.

"Какая утрата!"

Через некоторое время Панит счёл это даже ироничным. Человек, которого он боялся и ненавидел, умер нелепо и быстро, а облегчения Панит так и не испытал. Его угнетала необходимость говорить с людьми, улыбаться, принимать соболезнования. Весь пережитый им ужас, всю панику и отчаянье, которые студент носил в себе, поглотил ногицунэ. Лис полакомился, а Панит хотя бы от части избавился от той черноты, что заполняла его изнутри.

Но чувство вины никуда не исчезло. Оно подтачивало его, проникало в зыбкие сны, изводило видениями. Стоило Пакди прикрыть глаза, как перед мысленным взором вновь и вновь всплывала картина: Ананда тянется к нему, а Панит впервые в жизни отталкивает его руку. Ему надоело быть битым, надоело зализывать раны. Он просто блокирует удар, но отец теряет равновесие и заваливается. Беспомощное тело ударяется раз, другой, третий, ускоряется и — наконец — неподвижным кулём замирает у основания лестницы.

Семь дней. Он сходил с ума, теряя границу между сном и явью. А на восьмой траурная процессия с музыкой и цветами двинулась в храм. Предстояла кремация, на протяжении которой Панит мужественно не отводил взгляда от погребального костра.

"Он больше не вернётся. Его тело сгорит, его душа отправится куда-то ещё, в другое место. Нирваны ему не видать, так пускай станет камнем. Или деревом. Или ещё чем-нибудь, на что я никогда не натолкнусь..."

Прах покойного, как водится, захоронили в при храмовом кладбище. Панит некоторое время стоял подле могилы, не вполне уверенный, рад он или сожалеет. В нормальных семьях смерть отца — трагедия. Но в их случае это облегчение и...

Ему не хотелось думать о том, что если Чамп так и не вернётся, наследником состояния и всех тёмных делишек отца станет он сам. Ему и прежде до зубовного скрежета не нравилось, чем занимается его родитель. А уж теперь, когда пресловутое наследство оказалось на расстоянии протянутой руки, Пакди-младший испытывал что-то сродни паники.

После непрерывного потока визитёров, монашеских песнопений и сопровождающего похороны кавардака дом показался ему пустым и тихим. Персонал убрался на первом этаже, и когда Панит вошёл через центральный вход, ему на миг показалось, что прошедшей недели просто не существовало.

Работников он отпустил, дядя Ват уехал в офис, чтобы разобраться с бумагами и проверить, не оставил ли босс завещание. Панит знал: никакого завещания не существует. Его отец не собирался умирать так скоро. Его бы воля — жил вечно. Но вселенная не наделила его даже крохами магии, лишив возможности коптить воздух лишний десяток лет.

Панит прошёлся по опустевшему дому. Попробовал набрать брата, но ответ оператора оставался всё тем же и Панит решил, что нужно просто подождать. Уж теперь-то ожидание — его единственный выход. Проходя мимо одного из зеркал он с удивлением обнаружил, что выглядит именного так, как должен выглядеть убитый горем сын. Бледный, растрёпанный и с характерной чернотой под глазами, которая становилась только заметнее от того, что одежда на нём была тёмная.

Рот дёрнулся в слабой усмешке, но уголки губ вновь опустились и замерли.

Прихода новых гостей он сегодня не ждал и потому испытал что-то среднее между удивлением, испугом и раздражением, когда в незапертые ворота кто-то вошёл.