— Уберите его отсюда!

— Пришелец!

— Бросили нас и теперь хотят лишить нас последних шансов выжить!

— Разорвать его — и дело с концом!

— Довольно!

Шум и едва не начавшуюся драку останавливает белокурая эльфийка — она раздвигает сгрудившуюся вокруг Каэля толпу, проходит сквозь них подобно человеческому пророку, приказавшему разойтись морю, и останавливается перед Каэлем. Ростом она не уступает ему, но взгляд бледно-голубых настолько властный, что даже уступай она ему в росте, она могла бы смотреть сверху вниз.

— Мы продолжим. Выведите его отсюда, он никуда не денется от наказания. Кандомир разберётся с ним.

— Стоит ли доверять…

— Кандомир наш брат, — обрывает эльфийка, коротко и резко отмахнувшись рукой, затянутой в синюю шёлковую перчатку. — Каковы бы ни были наши разногласия, он тоже заботится о Соллеме.

Толпа увлекает Каэля прочь из храма. Кто-то наносит несколько не фатальных, но болезненных ударов, чтобы подавить всякую жажду сопротивляться.

---

Хаос пришёл сюда ещё прежде, чем ему в самом деле удалось проникнуть в Соллем. Если кто-то и пострадал к настоящему моменту, то разве что его дозорные и те немногие фанатики Фирвенд, которых она отправляла ему на помощь, чтобы затем неустанно рассказывать об этом в своих проповедях. Раздражало то, что от них в самом деле был какой-то толк, и не выйдет сказать, что они больше вредили, чем помогали. Но Хаос уже здесь, на этих улицах, как бы они ни держали стены.

Почтовый дракончик пикирует на него откуда-то с крыш и обвивает подставленную руку, прежде чем установить связь и передать мыслеречью знакомый резкий голос:

«Чужак попал в храм и едва не прервал ритуал. Разберись как он попал сюда».

Кандомир морщится и подбрасывает дракончика, отправляя его вверх, на поиски чужака. Фирвенд ведёт себя так, как будто в Соллеме она полноправная хозяйка и защитница, и все должны подчиняться любому её слову. И она знает, что он сделает именно так, как она сказала, она очень хорошо умеет взвешивать и подбирать слова, знает, когда может позволить себе приказ: пришелец, который смог попасть в осаждённый Соллем, нужен ему не меньше, чем ей — возможно, ему он нужен даже больше, потому что он просто хочет, чтобы осада закончилась чем раньше, тем лучше: они не могут до бесконечности полагаться на магически ускоренную вегетацию. То, что они выращивают сейчас, уже невозможно есть.

Они стоят на пороге голодной смерти.

— Нарил.

— Рэш Кандомир?

— Возьми двоих, тех, кому доверяешь. Нам нужно без шума найти человека, который попал в Соллем. Фирвенд выбросила его за стены храма.

— Сделаем, — Нарил перебрасывает через плечо винтовку и спрыгивает со стены.

С почтовым дракончиком и Нарил его присутствие требовалось только в качестве руководителя, который принимает финальные решения, поэтому Кандомир не торопится: пока Нарил и её двойка уходят вглубь города, он обходит стену.

---

— Не трогайте ее... — как заведенная повторяет Принс, хватая за руку ближайшего эльфа и он даже наклоняется к ней, как будто соглашаясь ее, наконец, выслушать. — Ее нужно понять, ей нужно помочь...

— Ты даже не знаешь, что это такое! — Эльф легким движением сбрасывает ее руку, снимает шлем и балаклаву. — Да и мы тоже... Вы две! Если Фирвенд прислала вас сюда, значит, это не просто так. Что это? Откуда оно здесь взялось?

Эльфийки пытаются сбежать под шумок, но одна из них получает прикладом в лицо от расторопного рейнджера. Вскрикнув, она падает на землю под прицелом автомата.

— Ну?! Быстро, пока я не швырнул тебя следом за твоей сестрой!

— Мы не знаем! Анандль нашёл это и держал для... — она осекается.

— Для Фирвенд?

Становится ясно, что эльфийка скорее предпочтёт получить очередь в грудь или снова пообщаться с существом, чем ответить.

— Не все решается силой, где-то нужна ласка. Ваш город оказался в этой жопе, когда это существо оказалось заперто, — она не знала это точно. Лишь предполагала из всех услышанных обрывков. — Что же будет, если вы его убьете?

— Что будет, если мы его не убьём? Сколько нас останется? Хотя Фирвенд будет рада, не так ли? — он снова смотрит на эльфиек. — Больше тел для тех, кто готов выжить любой ценой. Вы обе! — он тычет дулом автомата в обеих эльфиек. — Живо вперёд! Вы будете держать щит, чтобы оно не выбралось отсюда. Услышали меня? Не удержите — оно сожрёт вас первыми. Попытаетесь сбежать — я лично вас пристрелю, и мы посмотрим, что окажется быстрее

Эльфийки выставляют щит, окружая им повреждённое дерево, рейнджеры стоят с оружием наизготовку, и спустя минуту или две после того, как они все выбрались наружу, следом всё-таки выбирается существо. Оно сразу чувствует магию и пытается попробовать щит на прочность — тот не поддаётся. Тогда существо наносит ещё один удар — и вот тогда-то щит начинает подрагивать и мерцать.

— Держать щит! — Кандомир, как и обещал, держит эльфиек под прицелом.

Существо принимается атаковать щит уже не на пробу, а всерьёз, целенаправленно — от каждого удара щит дрожит и прогибается, но продолжает тускло светиться, хотя и быстро истощает обеих эльфиек: у одной из них уже подрагивают ноги (и это только то, что видно со спины). Когда появляется Фирвенд, более слабая эльфийская колдунья уже почти готова упасть. Фирвенд делает быстрый жест — и щит явно крепнет, получив новое вливание магии.

— Это твоих рук дело, — Кандомира аж трясёт от ярости. — Твоя... — он осекается, вспомнив, что они не одни.

— Как он выбрался?

— Это не так важно. У нас есть шарада от Хаоса — от твоего бога, полагаю. Повтори ей, человек.

Когда Каэль повторяет, Фирвенд какое-то время молчит — только выставляет в сторону щита руку в голубой перчатке, потому что удары становятся всё более яростными, и рано или поздно щит рухнет. Одна из эльфиек падает на землю, потеряв сознание, и становится видно её окровавленное из-за лопнувших капилляров лицо.

— Даже твой бог говорит тебе отступиться, — нажимает Кандомир. — Или твоя жажда власти настолько велика, что ты не позволишь этому городу прожить ещё день, если он не будет твоим?

— Откуда мне знать, что это мой бог? — резко отвечает Фирвенд. — Люди врут каждый день.

[indent] — Гадость какая, — Эрида брезгливо поднимает тарталетку с имитацией черной икры, будто она способна ее укусить. Смотрит на брата взглядом полным отчаяния [примерно так, если верить книгам в кабинете отца, смотрели представители еврейского народа на поработивших их египтян] и с не меньшим отвращением разжимает пальцы, даже не удосужившись проверить попало ли «угощение» обратно на широкое золоченое блюдо или приземлилось где-то между фруктами [к счастью натуральными] и  безвкусными [как и все в этом доме] бокалами с шампанским. Подобные закуски на мероприятии их уровня больше походили на шутку или издевку. И будь она чуть более высокомерной [читать: окажись в настроении «полный разнос»], это угощение, предназначенное для работяг и прочих отбросов улиц, но не как не элиты ковена, полетело бы ровно между глаз [Эрида — перфекционистка] тупоголовой хозяйке вечера. Однако, за красноречивым жестом следует лишь усталый вздох. Будь она организатором вечеринки [никогда и не при каких обстоятельствах, Вельзевул упаси] и подобного бы не случилось.

[indent] — Кажется, слухи о том что некоторые ковены… — Эрида не называет конкретные имена, но делает красноречивую паузу, явно давая понять о ком речь. — начали терять свое влияние — правда, — лениво пробежавшись по пестрой толпе, разрядившейся в непрактичную [негласное правило истинного ведьминского общества в период карнавала]  одежду из исключительно дорогих и редких тканей [та еще роскошь, но стоит лишь попробовать заявиться на мероприятие в чем-то «обычном» и лицо будет потеряно на десятилетия вперед], она останавливается взглядом на парочке подростков, забившихся в угол между немного топорной репликой Давида, стыдливо прикрывшей причинные места фиговым листочком  [стоит ли говорить что в оригинале ничего подобного не было] и тяжелыми бархатными портьерами [полная безвкусица], обрамляющими деревянную арку. Эдакий странный намек на утраченный шик.

[indent] — Смотри, — она приподнимает бокал, указывая в сторону подростков,  с особым энтузиазмом утаптывающих пирог с дичью и спаржей. Мальчик и девочка, погодки похожие друг на друга как две капли воды [казалось, в Эриде должна проснуться сентиментальность, однако она чувствует лишь нарастающее уныние] были настроены решительно, судя по всему отрывались по полной пока их родители занимались первым в этом году приемом, — Думаешь из них вырастет хоть что-то толковое?, — не то чтобы Эриду действительно интересовала судьба этих двоих. Будучи совершенно откровенными, ее редко [читать: никогда] заботило чье либо благополучием и едва ли Эрида хоть раз прилюдно проявляла эмпатию свойственную среднестатистическому члену общества. Более того, периодически [читать: после каждого приема, официальной поездки, выходного в кругу семьи, а еще по четвергам, пятницам и каждый второй понедельник месяца] сокрушаясь от того что люди слишком привыкли жить в стаде, она неоднократно представляла как улицы Европы опустеют. Нет людей — нет проблем. Эрида мечтала остаться одна. Ну как одна, Деймос просто не в счет. Он был есть и будет, как "вторая половинка" или "долбаный банный лист", все зависит от настроения, качества утреннего кофе и количества улыбок, которое за день надо послать чтобы не быть похожей на полоумную социопатку [прямая цитата от "обожаемой" маменьки].

[indent] — Возможно здесь станет чуточку больше места, — осушив бокал, она ставит его на край стола, обтянутого не достаточно хорошо выглаженной скатертью и подхватывает новую порцию. Инициация в ковене — момент решения доли. Эрида его едва не завалила свою [не из бесталанности, скорее тупости и желания насолить ранее упомянутой маменьке], вытянув корявое заклятие  в последний момент. Как полагается, на самых сложных, по мнению среднестатистических ведьм, заклятиях [и это в период резни гугенотов, когда улицы Парижа буквально тонули в крови]. У этих детей едва ли получится соответствовать требованиям так же легко. В то время как близнецы не готовились к «экзамену» следуя за растущей не по годам гордыней [и обычной человеческой ленью], большинство семей в составах крупных ковенов упорно толкало своих чад под пресс многочасовых практик, заставляя зубрить, читать, изучать и повторять [кошмар, по другому и не скажешь]. Исходя из организации приема, едва ли у этих двоих будет орда педагогов, оплатить которых стоит едва ли не целое состояние. Можно сколько угодно разглагольствовать о перспективах, но мирам правят сила, магия и деньги. Эти дети словно обделены всем и сразу. Ну что ж…

[indent] — Пожалуй, мне надо выйти подышать, — Эрида разворачивается на каблуках едва заметив «Лиззи» обворожительно сверкающую всеми тридцати-двумя зубами, отбеленными с помощью хитрого сплетения зелий и магии [на что только не используют силы] рядом со старшим сыном семейства Локвуд и его все еще  упорно притворяющимися молодыми, родителями. Не дожидаясь момента когда сердобольная мамаша притащит потенциального жениха [эту улыбку и «естественный» смех Эрида и Деймос выучили раньше чем слово «мама»], она направляется в сторону балкона, боковым зрением замечая брата, вышагивающего рядом. Деймос не нуждался в объяснениях, тем более что там где для его сестры нарисовывался «Милая, смотри какой чудный мальчик, у вас будут потрясающие детки» его самого ждала потенциальная невеста.

[indent] — Черт, — остановившись в шаге от спасательной двери, Эрида натягивает улыбку, уставившись на хозяйку вечера с видом ополоумевшего гризли, готового если не перегрызть глотку, то, как минимум, оставить на ней парочку трофейных шрамов. Пребывая в настроении «полный разнос» она бы примерно так и поступила, но стараясь не высовываться, Эрида упорно увиливала от любых диалогов и желающих пообщаться, оставляя светские беседы на брата. Мать четко дала понять, что ее статистика "неудачных выходов" в данном году стремиться побить все предыдущие рекорды. Не то чтобы ее это хоть сколько смущало, однако растущее внимание со стороны «Лиззи» означало некие сложности в работе. Эрида и так испытывала творческий кризис, буквально выцеживая из себя мотивацию работать над новыми ритуалами,  улучшением хитроумных сплетений в парных заклинаниях и вылазками «на благо ковена». Италия и так грозилась стать испытанием [Эртда любила маскарады и и с братом традицию появляться на них каждый год, но была крайне опечалена расширенным складом участников, который не включал Тео, но добавлял «Лиззи»]. Не хватало повышать это испытание до максимального уровня, выпуская на арену финального босса раньше времени.

[indent] — Эри, Деми, как чудненько что вы присоединились к нашему скромному мероприятию. Как ваша мама? Ей нравится?, — Тереза [привлекательная примерно как столетнее чучело скунса  в музейном архиве], обмахивается веером прикрывая наигранный смешок. Эрида натянуто улыбается, прикидывая как обойти женщину с наименьшим сопротивлением до того как «Лиззи» кинется в бой.

[indent] — Кажется мама хотела высказать свой восторг лично. — не придумав ничего лучше, она предпринимает попытку лобового столкновения и успешно прорывается, «споткнувшись» о тупой вопрос на последнем отрезке.

[indent] — А как вам интерьер? Мы не так давно пригласили очень именитого, если вы понимаете о ком я, художника и освежили гостиную, говорят это последний писк моды в Европе. Воспоминание об канувшем в лету прошлом и романтика утерянных цивилизаций, мы к слову вдохновлялись…

[indent] — Невероятно. — Эрида прерывает поток бессвязной мысли, до того как Тереза перейдет на второй заход подразумевая под лаконичным ответом ни что иное как комплимент, — Как будто итальянский ренессанс варварски сношали с Античностью, а после подложили под старую добрую классику. Ой, — Тереза зеленеет, раздуваясь словно  готова вот вот взорваться  [могло б быть забавно, не перегороди эта рухлядь единственный путь к отступлению]. Эрида пожимает плечами, уставившись на Деймоса фирменным взглядом аля милашка, — Я что, это вслух сказала?

все, что было "до" — не считается
Ни на этом приеме, ни вчерашним вечером, ни сегодняшним утром.
Никогда и нигде, если там не находилось той зеркальной симметрии, что присутствует в его жизни с рождения.

— Милая Тереза, — Деймос пробегается кончиками пальцев по предплечью «леди» сверху вниз, едва ощутимо скользит вдоль медиальной подкожной вены аккурат к ее серцевине — жестом фокусника уводит внимание, смещая фокус с классического приема своей младшой сестры — говорить прежде, чем думать — к скрытым увлечениям женщины категории «слегка за сорок, максимум пятьдесят». — Эрида недавно открыла для себя нового прозаика... признаться честно, не ожидал ничего стоящего от текстов наших современников, — наполненный по кайму фужер с игристым кочует в свободную руку мужчины — благо лакеи, словно единственный непорченный товар в этом доме [пусть и самого низшего качества], оказываются достаточно смекалистыми, чтобы считать во взгляде и легком качке подбородком безмолвный приказ — чтобы тот мог с галантностью истинного кавалера заменить опустевший бокал хозяйке вечера.

— Но он оказался поистине самородком. И ее комплимент вашему интерьеру вдохновлен прямой цитатой. Как же там было, милая? «Чего жаждет сердце, того ищут и руки»... нет, не то, — Деймос переводит взгляд, мимолетно [непозволительно долго для человека его статуса] задерживая тот в треугольнике из ключиц и ложбинки между грудей, тянет губы вправо — на грани улыбки и непрямого предложения, которого так отчаянно жаждет Тереза. Случайность или прихоть судьбы, но сегодня он оказался не в том месте и не в то время, чтобы успеть застать хозяйку вечера в объятиях кого-то из прислуги.

— Впрочем, не суть. Главное — в сочетание невозможного и в то же время естественного, ужасного и нормального. Ваш вкус, Тереза, исключительно тонок. И оценить его по достоинству могут немногие. К счастью, Эрида как раз тот еще ценитель, — Деймос поворачивает голову в сторону сестры, делая глаза шире — дает отмашку для начала спектакля, в котором дыхание девушки уплотняется, вдох через нос становится судорожней, не хватает только картинно приложить ручку ко лбу и пасть к ногам любимого братца в обморок. И пока первый акт не нашел свою кульминацию, он перехватывает Эриду за узкую талию, притягивая к себе ближе. — Эри, милая, у тебя какой-то нездоровый румянец. Ты плохо себя чувствуешь? Должно быть, от шампанского, — [такой лютой бурды еще поискать нужно]. Понимаете, Эрида не пьет, но в честь вашего вечера решила сделать исключение, — будь ситуация иной, близнецы бы давились смехом на это абсолютно идиотское утверждение — кто-кто, а этот белокурый ангел на деле перепьет дородного мужика, что говорить о предложенных тут «напитках». — Прошу нас простить.

— Будешь должна мне, сестренка, — тихо на выдыхе, мажет кончиком носа по виску, пока находит злополучную ручку злополучной балконной двери, которая ведет во спасенье. — По гроб жи-и-изни.
•    •     •
В воздухе пахнет тошнотворной взвесью: спиртом [шампанское оказалось не единственным промахом при составление алкогольной карты], резким ароматом табака, терпким одеколоном, и совсем немного, но так, что Деймос улавливает мгновенно — слабый, но все еще узнаваемый запах дурмана, достать который можно в одном хорошо знакомом близнецам месте [с припиской на полях мелким шрифтом, где указаны последствия этого выбора, включая летальный исход для всех жаждущих легкой наживы, денег и жизни].

— Знаешь, что самое абсудное и вместе с тем занятное? — Деймос улыбается — нет, скорее оскаливается — на этот раз вполне искренне, пока пальцы шарят в кармане камзола, отыскивая собственный табак. — Большинство из них ведь на полном серьезе считают происходящее шиком, — кавычки удается обозначить легким жестом одной руки, пока другой он неспешно раскручивает табакерку.

— Если бы не необходимость поддерживать семейное дело, — серебрянная коробочка с витиеватым инициалом клажется обратно в карман, а Деймос перехватывает сиграету пальцами, затягиваясь в полную грудь: век бы нас здесь не видели.

Он выдыхает куда-то в воздушную подушку между их лицами — стоит спиной облакотившись на перила, Эрида — скрестив руки на груди напротив, почти зеркальное отражение его самого — и наклоняется ближе. — Мы с тобой герои какой-нибудь подгулявшей трагедии: имеем все, что нам не нужно, и жаждем того, чего у нас нет, — не выдерживает, фыркает на собственную фразу, секундой позже закидывая голову кверху, чтобы рассмеяться живее, ярче, — сво-бо-ды, — произносит по слогам, будто заклинание.

— Думаю, выеду на неделе за город, надоело гнить за столом, заваленным кучей бумаг, до которых и дела нет, и скучными приглашениями, — в тусклом свете фонаря татуировки, виднеющиеся в прорезях манжето, складываются в витиеватые линий, праобразы переплетенных между обой змей — тавро коварства и хитрости в давние времена. Он делает очередную затяжку. — К тому же, Тэо отправил сообщение, что нас ждет кое-что любопытное. Сюрприз, говорит, — у таких, как Деймос всегда поднят подбородок и опущены уголки губ, и они смотрят на жизнь так, как будто не может быть иначе, нежели он решил, нежели ему хочется.

— Не люблю сюрпризы.

“Роскошно должно бы сгореть”, - подумал Дин, разглядывая высокое здание отеля “Икар”, в тринадцать этажей возвышающееся над уровнем земли. Было бы немного жаль старания архитекторов, строителей, дизайнеров и иже с ними? Мм, едва ли, на самом деле. Когда кто-то мешался под ногами, устраивая саботажи, диверсии, срывы операций, дезинформацию и тому подобный шлак, когда кто-то задевал гордость дампира и норовил максимально подгадить, слить в унитаз годы работы и само его детище - речь не шла о том, чтобы при ответном ударе минимизировать сопутствующий ущерб. Напротив, тот должен выглядеть разрушительно.
С тех пор, как в рядах Коллизии был обнаружен предатель в лице айти-помощника Джона Эрика Лермонта, гнев внутри только копился, лишь дожидаясь подходящих поводов, чтобы вырваться наружу. И первым от него пострадал, конечно, этот Лермонт, виновник всех бед, который хорошо на самом деле устроился, получив с помощью технологий и своей роли доступ к очень большому пласту информации. Жеманный парнишка-келпи заявился в бар незадолго до первого налета ребят из Коллизии на научный центр в Спрингфилде - а если точнее, на лабораторию, что проводила не нелюдях эксперименты, превращая их в каких-то непонятных мутантов или заражая кровь бедолаг специальным вирусом. Тихий, спокойный и немного чудаковатый тип, под стать своему непосредственному руководителю Спарроу, умный малый, попавший в беду - казалось бы, ничего не предвещало проблем с его стороны. Но именно по вине Лермонта некоторые операции оказались провалены и вынудили бухгалтера организации Тони всерьез обеспокоится финансировой стороной организации; с наводки предателя похители Джонни и стараниями “темной лошадки” уничтожена большая часть данных из архивов Коллизии, что были собраны за годы ее деятельности.
Естественно, когда стало известно, кто за этим стоит, Эрика поймали, устранили, но между этими двумя действиями - допросили, и не сказать что полученные от предателя сведения повергли в шок, можно было даже сказать - этого следовало ожидать.
Так что второй причиной гнева стала структура, базирующаяся под прикрытием отеля “Икар”, которая и отправила в Коллизию своего шпиона. Ее лидер, и владелец отеля по совместительству - Саид Шахин - был Дину уже знаком. Несколько лет назад, буквально в 2013-том, после громкого предварительного слушания на суде не в пользу арестованных (из тех, что остались в живых) неугомонных ученых, причастных к незаконным опытам в научном центре в Спрингфилде, господин Шахин заявился в бар Коллизии в сопровождении пары своих людей и предложил сделку по покупке за большие средства детища Дина. Как турок выразился, заведения ему необходимо для подальшого развития сети своего готельно-ресторанного бизнеса. Тогда как в действительности это являлось лишь показным, и Шахина больше всего интересовала “начинка” под прикрытием бара. Как выяснилось в ходе сбора информации впоследствии, “Икар” предоставлял нелюдям услуги самого различного толка, включая специфические, вроде удовлетворения чужих вкусовых или сексуальных предпочтений, устранения кого-либо за определенные суммы и выполнения другого рода грязной работы, включительно с шантажом собственных клиентов да помощью по выстраивании сорванной у кого-либо из существ ширмы. Саид, в отличии от Дина, не желал какого-либо афиширования или раскрытия нелюдей, однако в этом вопросе предпринимателем руководило не опасение за чужую безопасность, а лишение возможности пользоваться силой нелюдей и властью над ними безнаказанно. Так что Коллизия Икару стала буквально поперек горла. Но для себя лично Саид Шахин не мог не признать, насколько полезными могли оказаться ресурсы мешающей ему организации: нелюдская сила и связи, которые, по его мнению, шли с баром в комплекте.
Однако в ту встречу Дин благополучно послал сделочника с его цифрами и предложением куда подальше, и на время забыл об этом инциденте, тогда еще не представляя, во что это выльется. А если точнее, разгорится.
Третьей же, и неожиданной причиной гнева, стал… Джулиан, чтоб ему, О’Коннелл. Который, выручив хакера из пленения неприятелями, рассекретил себя, и стало известно, что он все это время понимал, и даже знал, что в Коллизии завелся крот, но ничегошеньки Дину об этом не сказал, предпочтя вообще самоустранится из организации и бара. Чем бы он там в свое отсутствие не занимался, это никак, по мнению дампира, не оправдывало того факта, что волк мог, бляха, просто послать сообщение в конце концов! Эй, приятель, вон тот чувак - предательская облезлая лошадь, будь с ним поаккуратнее. Так нет же! Работа под прикрытием, снова, вызывала у Мори какое-то ощущение дежавю, не самое приятное, надо сказать, в связи с чем сценарии по уничтожению (к счастью не Джу, его за сокрытие предателя придушить может и хотелось, но не так сильно) всего “Икара” в голове Дина обретали только более кровожадный характер и масштабный размах.

“Отлично должно бы сработать”, - размышлял Дин, направившись прямо к стойке ресепшн и попросив милую девушку за стойкой о встрече с Саидом Шахином. План при его разработке выглядел просто, без лишних, на первый взгляд, заморочек и всех этих сложных путей, если можно выбрать легкий. Встреча с Шахином, например, преследовала сразу несколько целей, одна из которых - убедится, что владелец отеля в здании. Он, бездна, должен знать! С кем имеет дело.

Вчера
- Матильда, можешь… развлекаться, - адресовав девушке поощрительную улыбку, Дин протянул ей лист с короткой инструкцией относительно прикрытия так, словно давал вольную действовать на ее усмотрение в пределах отеля. У нее с Французом была одна из важнейших задач: попав внутрь здания со стороны черного входа под видом персонала, им необходимо было расположить заряды взрывчатки по точкам, указанным на чертежах самого строения отеля. Для ускорения работы предстояло разделится, большую часть взрывчатки, которую они провезут фургоном компани, что доставляет “Икару” продукты, Френчи возьмет на себя, но вот Матильда… В списке постоянных клиентов, персонала и охраны отеля имелось несколько имен, которым было бы нежелательно покинуть горящее здания. А также там находились фамилии подозрительные, на которые не удалось накопать практически никакой информации, и которые в основном были связаны с частными охранными фирмами, работающими на отель - вот в графах напротив них в списке стояли знаки вопросов. При случае… можно убить. Так что с этими двумя перечнями, Матильда могла “поразвлечься”, учитывая ее нрав и способности, на которых никак не отразилась магическая защита отеля.
Эта магическая защита, как объяснила Марта, создавала над “Икаром” невидимый купол, что защищал от прямого магического воздействия, так что внутри не сработало бы заклинания, а любое подслушивание и другие колдовские манипуляции снаружи также не привели бы к нужному результату. Однако полностью природные особенности существ магия купола не блокировала, как и силы слабеньких артефактов, что носили защитный или нейтральный характер. Да это было бы и неуместно, учитывая, кем являлось большинство посетителей.
Однако невзирая на природу гостей, далеко не все из них были замешаны в грязных делах “Икара”. Так что во избежания жертв среди невиновных, Винсент получил задание приодется в полицейскую форму и провести эвакуацию постояльцев и персонала отеля до свершения самого взрыва. Эдакий ложный “настоящий” вызов в полицию. Который, если понадобится, прикроет Марта. Тогда как те, кому покидать стены “последнего пристанища” не следует, эвакуироваться уже к тому времени и не смогут.
- Только дождись моего сигнала, - предупредил Дин Марсдена в вечер, накануне операции. Тогда как он сам планировал заняться владельцем отеля.

- Неплохо должно быть выгляжу, а? - усмехнулся Дин на вежливую форму приказа пройти осмотр с помощью ручного металлодетектора от номинального охранника отеля по имени Дейв, прежде чем администратор пригласила бы гостя проследовать за ней в кабинет господина Шахина. Собственно, своим появлением и именем нужного эффекта Дин все же добился, раз ему спешили оказать “теплый прием”; это чуточку льстило. Ручной металлодетектор пробежался по полам его темно-серого пиджака, запищав на уровне карманов: Дин спохватившись вынул ключи от машины с небольшим металлическим брелком-зажигалкой.
- Дурная привычка, - он пожал плечами.
Брюки, остроносые ботинки. Никто не обнаружил внутри корпуса брелка-зажигалки блютуз-наушник.
- Проследуйте за мной, сэр.

Просторный кабинет господина Шахина находился на последнем этаже здания. Так что существовало большое искушение выкинуть Саида в окно, однако Дин знал, что даже если бы удалось это осуществить, то не сработало бы: ифрит - каковым являлся амбициозный знакомый дампира, исходя из информации, полученной от достоверного источника - даже в своем молодом и недавно воплощенном из души умершего возрасте, был способен обращаться в огненное крылатое чудище. Впрочем, подобное зрелище было чем-то вроде одного из вариантов запасного плана.
Основным же слабым местом такой разновидности джинна также являлся артефакт, или, как принято в народе говорить, “лампа”, которую подобные существа, разгуливая относительно на свободе, были вынуждены хранить в определенной близости к своей персоне. Поэтому изучив и отметя вариант с банком (прослывшим не слишком надежным после одного случая), и жильем Шахина, было логично предположить хранение “лампы” ифритом в сейфе собственного отеля. И Дин находился здесь не только затем, чтобы своим появлением сбить внимание охраны, отвлечь ее от посторонних и потянуть время, но и дабы убедится в верности своих предположений. Если повезет - завладеть лампой и ее уничтожить. Если же нет - Саид Шахин будет вынужден  достать артефакт из своего сейфа и бежать с ним или спасаясь от пожара или следуя регламенту эвакуации. А дальше… а дальше проще.

Пока же Саид Шахин отпустил девушку-администратора и пригласил гостя присесть в кресло.
- Господин Мори. Какой приятный сюрприз, - вот уж едва ли. И манера речи этого турецкого напыщенного гуся раздражала. - чем обязан столь позднему визиту?
Вообще-то седьмой час вечера, не так и много. И даже не предложил чего-нибудь выпить, никакого восточного гостеприимства.
- Вам привет от Эрика Лермонта, - Дин широко улыбнулся, перехватив чужой взгляд, и улавливая в нем осознание. Естественно, - хотя поговорить я пришел не об этом, Саид Шахин. Я в целом человек терпеливый и понимающий, так что ваше вмешательство в… мой бизнес, - а как еще сказать-то, - не заинтересовало меня так сильно, как могло бы, - хотя куда уж больше на самом деле, - чего не могу сказать об озвученном вами ранее предложении.
Шахин не изменился в лице. Едва ли на самом деле чужие речи производили на него впечатление, особенно учитывая чем закончился прошлый разговор. Тем не менее, ифрит уточнил, придав своему голосу оттенок дружелюбия:
- Вот как? Вы все же решили продать свой бар?
Дин расслабленно откинулся на спинку кресла, будто все происходящее являлось не более чем светской беседой. Дипломатической миссией долбанных переговоров, что действительно могла привести к заключению какой-нибудь сделки.
- А ваше предложение еще в силе? - Мори так и не дал ответа, - Можно мне взглянуть на бумаги, которые вы прежде приносили мне для ознакомления? - конечно, Дин прекрасно знал, что лично и демонстративно порвал тот договор, который Саид принес в своем аккуратном кейсе на предыдущую встречу. Но это точно был не единственный экземпляр, учитывая сколько усилий Шахин прилагал, чтобы привести к финансовым затруднениям организации и вынудить Дина продать ее, наверняка за гроши. И турок наверняка сейчас что-то подозревал. Однако находясь в безопасности на своей территории разве стал бы упускать рыбу, что сама плывет ему в руки?
Тем не менее, Саид, конечно же, попытался передоговориться на другой день для обсуждения всех деталей, прикрываясь необходимостью все подготовить. Он поинтересовался причиной перемены и получил ответ ожидаемый, основанный на липовых бухгалтерских расчетах. Увы банкротство не за горами, какая жалость.
- Не возникни необходимость, я бы не обрадовал вас своим визитом, - уже будто бы теряя терпение произнес Дин, - в особенности учитывая, кто является всему виной. Но я ценю изобретательность. И пойду на сделку при условии пересмотра предложения с учетом моей роли как партнера в данном бизнесе и добавлением в договор нескольких пунктов. Мы могли бы обсудить это сейчас, до подготовки официальных бумаг. - На последних словах, Дин смотрел Шахину в глаза, придав свою интонация настойчивости. Он не знал, подействует ли внушение на ифрита, скорее всего нет. Но может что-то все же на него повлияло, раз он встал и направился к сейфу, где лежали его бумаги. Но затем все же замер, будто бы передумав и бросив взгляд на гостя. Он так и не открыл сейф. Однако только лишь эта задержка лишь убедила дампира в его догадках. Да, лампа наверняка была там. И ладно.
- Может мы чего-нибудь выпьем? Хочется промочить горло, - на сухое замечание Шахина о том, что они вообще-то не в баре, Дин хмыкнул, - а вы не очень-то жалуете гостей, да? Не хотите спросить, об изменениях в первом пункте?
- И какой же он? - в ответ на безучастное выражения лица оппонентп, дампир просиял, широко улыбнувшись и сразу зазвучав энтузиазмом.
- Я рад, что вы задали этот вопрос! Думаю, мы с вами поладим, Саид, есть только одна проблемка. В своем предположении вы серьезно ошиблись.
Я не продаю свой бар. Я хочу купить ваш отель.

Разговор продлился еще какое-то короткое время, пока терпение господина Шахина окончательно не иссякло. Сумма, впрочем, была названа Дином головокружительная, но в какой-то момент Шахин просто нажал на кнопку стационарного телефона на своем столе, позвав зайти в кабинет кого-то по имени, которое Дин видел в перечне сотрудников охраны. И в этот раз Мори не сдержал высоко подскочивших бровей, заслышав в динамике на том конце трубки знакомый голос.
Джулиан, чтоб тебя, О’Коннелл, а ты-то что здесь делаешь?..

Он перестал различать грани между сном и явью.

Сначала сон был как дыхание — вдох, и мир обретал чёткость, выдох — и реальность сползала с костей, оставляя вместо плоти сон. Кэл научился считать эти переходы, держаться за них, как за перила на шаткой лестнице. Но потом лестница рухнула, и он полетел вниз, в темноту, где не было ни верха, ни низа, ни даже самого падения.

Был только песок.

Он сыпался отовсюду — со стен заброшенной многоэтажки старого бизнес-центра, которую Кэл выбрал своим убежищем, когда понял, что город больше не выдержит его присутствия. Сыпался с потолка, забивался в лёгкие, скрипел на зубах, но когда Кэл пытался его стряхнуть, пальцы проваливались в пустоту. Потому что пальцев не было. Или были, но в другом слое реальности, где он всё ещё стоял на коленях в центре атриума, а вокруг него каменные плиты прорастали чёрным мхом, стены плавились и застывали, окна затягивались плёнкой, сквозь которую пробивался не солнечный свет, а звёздное марево чужих снов.

Замок рос из его безумия, как опухоль. Кэл это знал. Но знание ничего не меняло.

Он пытался сопротивляться сну, управлять им. Но стоило ему лишь попытаться изменить ландшафт, местность, нарушить логику сна - и пространство вокруг него взревело, заколебалось, закопошилось щупальцами Хаоса, пытаясь раздавить нарушителя. Никогда еще мир снов не был так враждебен к своему хозяину. Где-то там, в мире, который он условился считать реальным, его тело, наверное, всё ещё дышало. Здесь же он вынужден идти вперед. Ему нужно было добраться до места, откуда исходили волны.

Дорога под ногами была разбитой, будто по ней прошла война, а потом забыла убрать за собой трупы. Ухабы, острые камни, ржавые прутья арматуры, торчащие из земли под немыслимыми углами. Кэл споткнулся, упал, поднялся, даже не заметив боли. Икры ныли, словно он бежал марафон, но он не помнил бега. Помнил только сны.

Они накатывали, точно волны на песчаный берег, и в каждой волне он был кем-то другим. Он был ребёнком, который прячется в шкафу от отца, но шкаф оказывается без задней стенки, а за ней — бесконечная череда других шкафов, и в каждом кто-то плачет. Он был старухой, которая видит во сне умершего мужа и тянет к нему руки, но муж рассыпается пеплом, и пепел забивается под веки. Он был собой — тем Коуэллом, который ещё не встретил Нила, который бродил по миру в поисках себя и находил только пустоту. Он был кем-то, кого не существовало. Он был всеми сразу. Иногда он осознавал, что это сон. Тогда Кэл раздвигал его границы, заставлял себя идти дальше, сквозь сюрреалистичные декорации, сквозь чужие кошмары, сквозь собственное прошлое, которое не было его прошлым. Но чаще он просто жил в этих снах, не помня, кто он на самом деле, не зная, что есть другой берег, к которому можно приплыть.

А потом волны схлынули, и осталась только дорога. Она тянулась бесконечно, как пуповина, связывающая его с реальностью, но реальность была где-то далеко, за горизонтом, заваленным битым стеклом и осколками чужих воспоминаний. Кэл шёл, не зная, зачем. Может быть, потому что останавливаться было страшнее. Может быть, потому что в конце дороги что-то было. Что-то или кто-то.

Он не сразу понял, что это не мираж.

Рука, вцепившаяся в его запястье, была знакомой. Голос прозвучал так неожиданно, так живо, что Кэл споткнулся во второй раз, но упасть ему не позволили — дёрнули, потащили, зашвырнули в темноту подъезда, который материализовался из ниоткуда, прямо посреди разбитой дороги. Многоэтажка, старая, обшарпанная, с выбитыми окнами и граффити на стенах. Стояла ли она здесь всегда и Кэл её просто не заметил? Или она возникла только что, рождённая его отчаянием?

— Нил... — выдохнул Кэл.

Поцелуй был жадным, почти злым, до крови, и кровь была настоящей, Кэл чувствовал её вкус — железо, соль, что-то ещё, что он не мог определить. Руки Нила вцепились в его лицо, не позволяя отвернуться, пальцы вдавливались в скулы, и в этом прикосновении не было нежности — только отчаяние, только страх, только мольба.

Стена за спиной Кэла была мягкой. Она дышала, и это пугало больше, чем всё остальное.

Нил оторвался от его губ на секунду, чтобы сообщить ему о наступающем, всепожирающем Хаосе, которому безразлично что поглощать: сны, память, время. Им нужно выбираться, иначе он сожрет и их.

— Мы во сне, — сказал Кэл и это больше прозвучало как вопрос. Но он знал, что Хаосу плевать на разницу. Он жрёт и сны, и явь, и то, что между. Кэл молчал. Он смотрел в глаза Нила — живые, настоящие, с крошечными золотыми искрами в радужке, которые он так хорошо помнил, — и пытался понять, спит он или нет. Пытался найти тот самый маркер, за который можно зацепиться, чтобы отличить реальность от сна.

Но маркеров не было.

Кэл закрыл глаза. Ему нужно было вытащить их отсюда. Ведь он всегда это умел.

Где-то далеко, за пределами этого сна, за пределами этой многоэтажки, за пределами разбитой дороги и бесконечных волн безумия, его тело лежало на холодном полу заброшенного бизнес-центра. Вокруг него рос замок из кошмаров, и стены его пульсировали в такт сердцу.

Но здесь, в темноте подъезда, было тихо. Тихо и страшно.

И Нил дрожал в его руках, как птенец, выпавший из гнезда.

«Ты же не настоящий», — хотел сказать Кэл.

Но не сказал.

Вместо этого он обнял Нила крепче. Все вокруг - результат всплеска его силы. Это его сон. Его тюрьма. Значит он должен знать как выбраться? — Нам нужно идти дальше, — говорит Кэл. Собственный голос показался ему чужим, слишком громким в этой вязкой тишине. Он осматривает подъезд, но в нем нет дверей - только тёмный пролёт лестницы, уходящей вверх, и такой же тёмный — вниз. Он глубоко вздохнул. Если действовать слишком сильно - она взбесится - словно воспоминание из прошлой жизни. Осторожно, шаг за шагом, он начал сдвигать пласты сна, выискивая тонкую нить пути. Дыхание становится реже. Глубже.

Вскоре в темноте подъезда, на дальней стене, проступил тонкий контур. Бледные, почти невидимые мраморные створки двери - как трещина в пересохшей глине. С каждым их шагом дверь становится четче. Узор на мраморе кажется Кэлу странным, но он не успевает подумать об этом как следует - ветер, ревущий снаружи здания, начинает ломиться в подъезд, воя сотней жутких голосов. Мужчина с трудом открывает тяжелую мраморную дверь и толкает в нее Нила, успев заскочить следом и отрезая дорогу хаосу.

Сначала их встречает запах - сладковатый, с привкусом формалина и цветов. Затем шорох - то ли ветер, то ли легкий шёпот. Следом - очертания мостовой под серо-розовым небом. Словно солнце вот-вот выйдет из-за горизонта, или наоборот, только за него опустилось. Кэл оборачивается, но двери, через которую они прошли, уже нет. Лишь голая стена небольшого здания, из того же мрамора. Нутро подсказывало, что это вовсе не камень, но он не мог понять что.

- Это... - начал он и не закончил. Узкие улочки, мощеные гладким камнем, и резные перила на мосту показались ему знакомыми. Кэл никогда здесь не был, но, возможно, он создал это?

Элинор кажется — она изменилась. Копна светлых волос, чуть вьющихся на концах, отросла ей чуть ниже лопаток; на коже её щёк и лба больше нет чёрных точек и акне, а ещё — из пресловутого — ей никогда больше не бывает холодно. Нелл ёжится по инерции, по-человечески обнимая свои локти ладонями, но по спине не бегут мурашки. Погрузившись в собственные размышления, забывает моргать, но, опомнившись — снова по-человечески — будто наверстывая, быстро моргает несколько раз подряд.
Нелл кажется — так очевидно, что она другая: сильная и ловкая; новая Элинор — ровно такая же, какой всегда мечтала быть девочка-подросток в её теле (тогда, в пятнадцать).

Как и тогда, в пятнадцать, Элинор плотно стискивает зубы и глубоко, но бесшумно дышит. Одним взглядом выражает нежелание находиться здесь и сейчас — где бы ни находилось это «здесь» и когда бы ни происходило это «сейчас». А ещё злобно хмурится — но это уже от папы и никогда не изменится.

По крайней мере, теперь у них есть что-то общее: злобно хмуриться и перебрасываться язвительными комментариями можно, не беспокоясь о времени — отныне его хоть отбавляй. Они наконец-то могут стать ситкомовской дружной семьёй — жить в большом двухэтажном доме под чужие неуместные смешки за кадром, разговаривать, используя шутливые интонации.

— Knock, knock. Who’s there?
— Dad.
— Dad who?
— Exactly.

Они с мамой словно девочки-подружки — могут, взявшись под руки, бродить по магазинам в поисках «той самой шмотки», переговариваясь громким шёпотом, на деле чётко слышным всем вокруг. Словно конфликт отцов и детей (преимущественно созданный самой же Элинор) навсегда исчерпан и похоронен вместе с первым домашним любимцем на заднем дворе. Словно между Эдгаром, Анхарад и их милой, ангеловидной Нелли никогда не существовало ссор и недопониманий.

— Knock, knock.
— Who’s there?
— Parents.
— Parents who?
— The ones wondering what went wrong.

— Не знаешь, где она? — Нелл не скрывает растерянности, переспрашивая; удивлённо приподнимает бровь. С недоверием смотрит в чужую спину. Щурит глаза, прислушиваясь. В ванной подтекает кран — капли равномерно ударяются о влажный кафель. Почти равномерно стучит в грудной клетке в паре метров от неё живое, горячее сердце — даже если где-то внутри этих вен пульсирует злость или иная эмоция, Эдгар держит себя в руках. Пока.

Этажом выше кто-то включил пылесос. Паук в углу комнаты старательно перебирает лапами, создавая новую паутину. Подошва шаркает по паркету, ее собственный ком в горле, который Нелл сглатывает, четко звучит в ушах.

Эта квартира — такая знакомая, но такая новая — с многообразием звуков и десятком изменившихся деталей — действительно больше не содержит в себе и намёка на одну очень существенную деталь. Её матери вправду здесь нет — и, судя по запаху, а вернее, по его отсутствию, — достаточно давно.

— Что значит, ты не знаешь? — Элинор звучит, скорее, удивленно, нежели нападающе, — но при этом защитно складывает руки в замок на груди. Игнорирует последовавший за этим вопрос: не голодна ли она? Серьёзно? Ещё бы спросил, как дела в университете — «или где ты там сейчас учишься? в пятом классе?».

— Ты же коп, как ты можешь не знать? Ты всегда всё про всех знаешь.

Нелл больше не притворяется равнодушной — перед инкубом, один хрен, разыгрывать хоть какие-то эмоции или их отсутствие — что мёртвому припарка. Все колкие, заготовленные заранее комментарии и ответы для будущей конфронтации — Да, я была там. Да, я действительно ни черта не помню. Я не сомневалась, что ты не поймёшь. Ведь для того, чтобы понять, надо вытащить голову из песка и на секунду вспомнить о существовании чего-то большего, чем собственное эго — остаются лежать где-то под языком, как таблетка ксанакса.

Она ведь жива? Правда? Жива же?

Одно дело — не хотеть иметь что-то общее с тем, что тебя породило, — союзом мужчины и женщины, обрёкшим пятьдесят один килограмм костей, мышц и кожи на некое подобие существования.

(Одно дело — обвинять их обоих в том, что ребёнок родился таким обычным.)

Совсем другое — притворяться равнодушной.

— Почему?

Вопрос — рукав фокусника. Если потянуть за край атласного шарфа, за ним следом потянется бесконечность других цветов. Почему она ушла? Почему она не вернулась? Почему ты не знаешь, где она?

— Почему ты ее не ищешь?

Сука. Красивая ебанная сука, которая запала ему в душу. Неужели нельзя было выбрать адекватную? Девушку, которая бы не дерзила в ответ, слушалась, готовила ему завтраки и ждала с работы? Блять, это даже звучит настолько нормально и скучно, что ему не по себе, что такое вообще возможно с ним. Почему они всегда такие ебанутые? Что за дебильные предпочтения? Даже, если поначалу кажутся прелестными созданиями, потом раскрываются в неожиданных тонах. Или Мора сам виноват и делает их такими? Нелепый бред. Диттмар точно попалась ему такая изначально, он ведь видел и осознавал, когда позволил ей остаться. Он позволил ей это своим поведением, не озвучивая желание вслух. Ей и не требовалось, она считывает его настрой и мысли, словно они были написаны у него на лбу.

Роджер всматривается в красивое лицо, готовое растерзать его прямо на месте. В ней столько ненависти, что они бы могли посоревноваться. Даже после того, как Маттеуш мертв, Эльзу не отпускает былая злость, теперь объект ненависти сменяется на него. Хоть он и уверен, что внутренние демоны ведут херовую игру и с ней самой, только не показывает. Ни Роджеру, ни кому-то другому. Да и других то особо нет. Что за блять дружба у них могла быть с этим парнем, который теперь портит его паркет?

Пальцы ослабляют хватку. Ему одновременно хотелось уберечь её от всего вреда, который она только могла получить и собственноручно придушить прямо сейчас. Первое – до этого момента неплохо получалось, хоть и с некоторыми огрехами, но Роджер старался оберегать девушку, насколько это было в его силах и возможностях. Второе желание было гораздо ярче, хоть и подавлялось здравым смыслом и жалостью к ней.

В голове проносится одно короткое слово. Блять. Ебучая телепатия и все к ней прилагающее. Мора бы и сам рано или поздно отпустил руку, не намереваясь всерьез приводить в исполнении свои угрозы. Он не хотел по-настоящему выносить смертный приговор Диттмар. К той, что заняла определённую нишу в его жизни, плотно обосновалась и теперь, ему бы не хотелось её потерять. Желание причинить физическую боль брало начало из неумения выстраивать диалог, решать проблемы сообща и собственного эгоизма. Хотелось показать эквивалент того, что он испытывает, когда видит Эльзу с кем-то еще. Как закипает ненависть внутри и срывается пульс, стоит кому-то дотронуться его Эльзы. Мора не знает, станет ли легче со временем. Станет ли спокойнее? Пока становилось лишь хуже по мере сближения и привыкания к ней. Эмоции не приглушались, не смазывались и не гасились рутиной прожитых совместно дней.

В ладони сжимается деревянная рукоять ножа. Она так крепко держала его, что Роджер все еще чувствует тепло в руке. Он не пытается сопротивляться. Знает, что мог бы хотя бы замедлить движения, но этого ничего не даст. Хочет, чтобы он зарезал сам себя? Пускай, посмотрим, что будет делать дальше. Кишка тонка делать все своими руками. Только и может оставлять грязную работу ему [как будто были варианты].

Холодное острие пронзает плоть незамедлительно. Боль наполняет рану, разливается вокруг. Разум не осознает, что его собственная рука может сделать с ним подобное. Теплая кровь стекает по руке, хлынет сильнее, стоит ему выдернуть нож обратно. Приказов больше нет, лишь издевательские упреки. Думает, что его можно запугать подобным? Он был готов к смерти уже очень много лет, но она все равно избегала его. Ожидание утомляет и снижает градус адреналина.

– не замечал, чтобы ты тыкала ножом в друга, которого называешь своим, – в его словах едкая горечь разочарования. Освобожденный разум вынимает нож, мешающий полноценной регенерации. Рана будет глубокой и ему понадобится время, чтобы восстановиться полностью. Раны физические его не волнуют. Они заживают быстрее.

Боль не охлаждает пыл, скорее наоборот. В его руке все еще ждет окровавленный нож, он мог бы им воспользоваться. Стоит только не медлить, чтобы снова не быть захваченным в суккубские чары. Но он вколачивает его острием в кухонную столешницу одним размашистым ударом.

Свобода воли. В её словах есть смысл, но Мора не готов их слышать. Не хочет разговаривать с ней. Не хочет видеть ту, что снова вывела его очередной выходкой. Сколько можно продолжать этот ебаный спектакль из эмоциональных качелей? Пока они еще оба живы, стоило сворачивать лавочку и он прекрасно это осознает.

– нет, – говорит назло, понимая, что Эльза закладывает в вопрос. Что же касается свободы воли – он, блять, не станет ебаной марионеткой в её руках, уж лучше помрет в своем уме по собственному желанию. В голове даже не считывался вариант, где его разум поглотит какой-то суккуб, превращая его в овощ и заставляющий плясать под её приказы. Он столько раз был близок к этому, но никогда не сомневался, что Эльза сдержит свое слово, оставляя его свободномыслящим взамен на пропитание.

Он перешагивает через труп и идет по направлению к выходу, – счастливо оставаться, – не знает, вернется ли он сюда еще, но не берет вещей, все самое необходимое – уже с ним. Остальное – есть в кабинете, машине и можно купить снова. Нет незаменимых вещей. Нет незаменимых людей. Как же охуенно было одному раньше, жаль, что он этого не осознавал. И теперь придется переживать очередную ломку без любимого наркотика.

[icon]https://i.ibb.co/4KdYBqX/97WpWW9.gif[/icon][banner]<img src="https://i.ibb.co/g4g5zSr/iwtv.gif" class="personal_banner">[/banner]