Сначала я даже не поняла, что именно он сказал. Слова долетели до меня как‑то глухо, будто сквозь вату. Алекс мертв. Мозг отметил это, как чужую новость из телевизора, к которой я не имею отношения. «Нашел свой покой сперва в разных мусорных мешках…» — и вот тут меня перекосило. Колени дрогнули сильнее, и я почти машинально подтянула ноги ближе к себе, прижимаясь коленом к его бедру, словно это могло придать устойчивости. Халат ещё больше разошёлся, оголяя кожу, но мне было абсолютно всё равно — ощущение собственного тела стало каким‑то отдалённым, второстепенным. Мусорные мешки. Заброшенный крематорий. Моё сознание упрямо отказывалось соединять эти образы с конкретным человеком, с конкретным именем. С моим бывшим - Алексом. Тот Алекс, с которым я ругалась, смеялась, спорила до сипоты, который мог вывести меня из себя одним словом — и одной фразой вернуть назад. Тот, которого я уже успела мысленно похоронить в прошлой жизни, а потом… снова прижать к груди где‑то там, в глубине памяти. Не как живого, не как мёртвого — как незакрытый гештальт.
— Нет! — выдохнулось у меня из груди такая тихая, плоская реакция, что я сама удивилась. Ни истерики, ни крика. Просто «нет». Не отрицание факта, а тупой отказ это принять.
Майкл держал меня крепко, тёплой тяжестью прижимая к себе, и я очень остро ощутила - он реально готовился к моему взрыву. К слезам, к шлепку, к тому, что я вцеплюсь в него ногтями. А во мне не было злости. Совсем. Только пустота, в которую начинали понемногу падать его слова. Я медленно, почти механически повернулась на спину, так, чтобы видеть его лицо. Какое‑то время просто молча изучала. Линию рта, чуть стянутую, но без показного раскаяния. Глаза — спокойные, слишком спокойные. Это его «я всё уже отболел, теперь говорю только факты».
— Ты… — голос сел, пришлось сглотнуть. — Ты не виноват...

Это было первым, что вырвалось. И я сама от этих слов чуть не поперхнулась. Не потому, что они были ложью, а потому, что прозвучали слишком быстро, будто заранее приготовленные. Хотя я даже не успела всё осознать. В смысле ты не виноват? Лия, он убил человека, а ты агент ФБР чёрт бы тебя побрал. Свяжи его, передай органам, пока не поздно. Поздно... Я не злилась на него. Внутри не было ощущения предательства. Я знала Майкла достаточно, чтобы понимать: если бы он хотел Алексу смерти — всё бы выглядело куда чище, без мусорных пакетов и заброшенных печей, а ещё... он бы об этом не сказал. И знала ещё одну вещь, эту самую страшную... в этом городе люди моего прошлого не умирают случайно. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как лёгкие цепляются за воздух, как за край пропасти.
— Скажи ещё раз... — попросила я глухо. — Медленно.
Я не была уверена, что хочу это слышать. Но уж если он начал — лучше добить до конца, чем потом просыпаться в холодном поту и додумывать за него. Он повторил. Те же слова, тот же тон. Алекс мёртв — теперь это звучало уже не как чужая хроника, а как приговор, который кто‑то где‑то давно вынес, а огласили только сейчас. Я уставилась в потолок, дрожа всем телом. Где‑то на периферии сознания вспыхнули картинки: Алекс смеётся, закатывая глаза. Алекс, идущий прочь, даже не обернувшись, после очередных побоев. Алекс, живой настолько, что никакой «прах» к нему не клеится. И сразу за этим — мерзкий, холодный, почти физический образ: чёрный полиэтилен, обвисшие формы внутри, чужие руки, которые таскают этот мешок, как строительный мусор. Меня чуть затошнило.
— Господи… — шепнула я скорее себе, чем ему, и тут же усмехнулась беззвучно. Какое там Господи, Майкл его УБИЛ! Этот город жрёт сам себя, и богам до этого нет дела.
Я чувствовала, как Майкл ждёт. Не давит, не лезет с утешениями — и от этого было легче. Его тепло вокруг, его ладонь на моём боку, его дыхание у шеи — всё это удерживало меня здесь, в настоящем, не давая окончательно провалиться в тот мерзкий заброшенный крематорий, который он нарисовал словами. Я медленно повернула голову к нему. Хотелось вскочить, взять наручники и приковать, чтобы быть в полной безопасности. А вдруг я ему надоем и он убьет меня? Нет, меня убивало прошлое, а с ним было иначе...
— Я… — выдохнула и ощутила, как дурацкий ком подступает к горлу. Слёз всё ещё не было, только эта сухая, царапающая боль. — Я думала, что он… просто где‑то. Знаешь? Что он… ушёл, пережил всё по‑своему, построил какую‑нибудь новую лживую, но свою жизнь. Что он где-то там загнулся после всего... Где‑то там. Ты понимаешь, что я должна тебя арестовать после этого...
И что в этом есть какая‑то, блядь, справедливость... мы расходимся, но каждый продолжает по своей траектории. И… Внутренний голос дрогнул, я сжала простыню пальцами сильнее. Теперь… получается, что нет. Я ненавидела эту ломкую интонацию. Ненавидела то, как она выдавала меня. Но злости на Майкла не появлялось. Вся злость ушла куда‑то туда — в тень бывшего или того неизвестного, кто упаковывал Алекса по частям, кто включал крематорий, кто решил, что он достоин вот такого конца.
— Я не… — язык запнулся на слове - виню. Потому что винить было некого. Мёртвого не спросишь, живой тебе скажет то, что посчитает нужным. — Я не хочу на тебя злиться... — наконец вытащила я из себя честно. — У меня просто… не укладывается в голове, что это факт, а не какая‑то из твоих… — истерическая усмешка получилась кривой, — мрачных метафор.
Я потянулась, сжав пальцами его запястье. Это был жест не обвинения, а привязки... вот он — живой, тёплый, настоящий рядом. Не из мешка. Не из праха. Из крови и плоти. Отчаянная попытка ухватиться за хоть какой‑то порядок в этой абсурдной истории. За связь. За факт. Внутри меня поднималось что‑то очень странное, непривычное. Не режущая, яркая боль, как от свежей раны, а глухой, давящий ужас перед тем, что прошлое на самом деле кончается не словами «мы расстались», а вот так — чёрным пакетом и безымянной печью. И что это — окончательно. Никаких может быть, когда‑нибудь мы пересечёмся на другой улице. Никаких шансов всё переиграть, договорить, доорать.

Воспоминания о бывшем резали меня ножом по душе. Я сглотнула, но комок в горле только вырос. Меня снова тряхнуло — короткой, чужой дрожью, как будто тело всё ещё ждало удара. Автоматически, по старой памяти. Как собака, вздрагивающая от поднятой руки, даже если в ней просто кружка чая. Иногда мне кажется, что всё это осталось где‑то очень далеко, как будто со мной это было не на самом деле, а в каком‑то дешевом сериале про «трудный брак». Но стоит чуть‑чуть расслабиться — и оно возвращается. До мелочей. До запахов, до звуков, до интонаций. Запах его одеколона, впитавшийся в подушку так, что я стирала наволочки до истерики, а он всё равно проступал, как плесень. Стеклянный звон бутылки о стол, когда он наливал себе «совсем чуть‑чуть, Ли, успокойся, я под контролем». Скрип его ключа в замке вечером — громче сирены. Я застывала на месте, как загнанный зверёк, вслушиваясь: по походке, по тому, как он дверью хлопнет, можно было заранее понять, будет сегодня тихий ад или шумный...
- Ты слишком чувствительная. — ухмылялся он, когда я вжималась в стену от его движений. - Ты меня провоцируешь, — говорил он когда я пыталась объяснить, как больно. Что страшно. Что так нельзя. А потом его брошенное:
- Кому ты вообще нужна, кроме меня? С твоими тараканами. С твоими загонами.
И это «кому ты нужна» через какое‑то время стало моим внутренним голосом. Я сама себе шептала это, стоя перед зеркалом с фингалом под глазом и приправленной его плевком самооценкой. Ад с Алексом не начался сразу. Сначала он был веселым — очаровательным, даже. С ним было как на американских горках: страшно, захватывающе, но внизу кажется, что всё это просто аттракцион, а не жизнь. Первый раз он ударил меня случайно — «ты меня довела», «я вспылил», «ну бывает». Я помню, как оправдывала его перед собой, как ловила себя на том, что… оправдываю. Всю жизнь я была одинокой, ненужной, зависимой от любви. Боже, сколько раз я говорила себе - я тоже не идеальная, лежа на полу, вжимая подбородок в грудь, чтобы не увидеть свою кровь на плитке. С каждым разом границы сдвигались. Вчера ещё было недопустимо, сегодня — ну ладно, пронесло же, завтра — уже норма. Он перекраивал меня под себя шаг за шагом. С кем я говорю. Как одета. Во сколько пишу, во сколько сплю. Что думаю. Что чувствую. И я верила. Потому что проще поверить, что ты — проблема, чем что человек, которого ты любишь, — чудовище. Такой же, как отец в детстве, как его фанатики, как его церковь, что сломало во мне ребенка. Наверное, именно тогда у меня что‑то треснуло. Не от ударов — их я как‑то научилась переживать. От этого молчаливого «ты — пустое место». От бессилия. От того, что можно кричать, плакать, объяснять — а тебя нет. В его мире тебя не существует, кроме как в роли мебели, на которой он отрабатывает свои комплексы. Я долго думала, что не смогу уйти. Что он без меня пропадёт, что я его люблю, что «ну он же не всегда такой». А потом… Был тот вечер. Самый мерзкий. Когда он вбил меня в стену так, что в глазах всё поплыло, а потом, развернувшись, вышел из комнаты, насвистывая какую‑то тупую мелодию из рекламы. Как будто только что выключил свет, а не меня. Я сползла по обоям вниз и впервые очень ясно поняла: если я останусь, он меня либо убьёт, либо сломает так, что от меня ничего не останется. Всё уже было готово: деньги, спрятанный рюкзак у соседки, билет в телефоне. Оставалось просто подняться и выйти. Он звонил потом. Сотни раз. Сначала орал, угрожал. Потом умолял, плакал в трубку, обещал «лечиться», «меняться», «начать всё с нуля». Я слушала и ловила себя на том, что… не чувствую ничего. Только тупую, чёрную усталость. Как после болезни, когда любое движение даётся через силу.

— Знаешь, что самое… смешное? — я вдруг выдохнула, сама удивившись, откуда это вылезло. — Я же… не люблю его. Уже давно. Не мечтаю, не жду, не прокручиваю, как было бы, если бы… — я мотнула головой, делясь с Майклом сокровенном. — И всё равно оттого, что его больше нет, у меня подгибаются ноги. Как будто… часть декораций моей жизни кто‑то выдрал с мясом.
Я посмотрела ему в глаза почти спокойно, не считая дрожи в руках.
— Спасибо, что сказал... — добавила я глухо. — За это я тебя ненавидеть не буду. Ты не обязан был рассказывать это...
Мать твою, Лия... Тебе пора к психиатру. Ты лежишь в постели с маньяком! Ты с ним трахалась, чёрт бы тебя побрал! Голос внутри возмущался моей бесхребетностью.
- И да... — уголок губ дёрнулся. - Если когда‑нибудь придёт момент выбирать, кого бросать в мусорные мешки… постарайся, пожалуйста, чтобы это была не я.
Сарказм в конце был слабой, но нужной попыткой вернуться в привычную для меня плоскость. Если я могу шутить — значит, ещё не рухнула. Значит, новость о смерти Алекса — не то, что меня разрушит. Останутся шрамы, возможно, мерзкие сны. Но не ненависть к человеку, который просто освободил меня от прошлого.