fc: fionn whitehead

mortimer, 22
｢постоялец в "дырявом котле", бывший воспитанник триады, марионетка режима, тень прежнего себя｣

когда-то очень давно мортимер качает головой, подкатывает глаза к потолку и спрашивает меня, как я вообще умудрился протянуть до своих лет с таким-то подходом к этой блядкой жизни.
вопрос, разумеется, риторический – мы оба прекрасно знаем, что в отличии от него самого у меня в этом паскудном мире ровно ноль шансов на долго и счастливо вне зависимости от подхода – и вместо ответа я просто поддеваю крышку сраного будвайзера древком волшебной палочки, развалившись на его диване в куртке и ботинках. мне шестнадцать, а в шестнадцать людям почему-то свойственно верить в собственную неуязвимость.
мортимер старше на два года и на целую вечность мудрее. я вижу, как в его голове морской галькой перекатывается сотня аргументов против там, где мне достаточно единственной причины за. я знаю, что рациональное в нем борется с правильным, и я знаю, что рано или поздно рациональное возьмет верх, потому что это мортимер, а мортимер всегда смотрел на вещи здраво.
я ошибаюсь.
– окей,- говорит он, откупоривая свою бутылку заклинанием, и все аргументы против в его голове скукоживаются и выцветают,- я в деле. давай найдем нужных ребят и надерем министерству задницу.
///

иногда для того, чтобы рухнуть, миру достаточно одной секунды.
в ту ночь мортимер даже не успевает в полной мере осознать этого – просто в какой-то момент тишина паба, где собираются нужные ребята, вдруг разбивается вдребезги о десяток боевых заклинаний, и его наивный детский мирок вспарывает себе брюхо, наткнувшись на вскинутую палочку хит-визарда. он почти не сопротивляется, когда чья-то рука выволакивает его наружу, встряхивает за шкирку, как нашкодившего котенка, и швыряет в жернова правосудия – но спустя несколько дней, слушая свой приговор в кресле посреди зала номер десять, мортимер думает, что черта с два он станет собирать из осколков своей прошлой жизни слова "любовь к режиму".

триада встречает его буднично и равнодушно; взвешивает, измеряет, признает недостойным. мортимер слишком умен, чтобы геройствовать напоказ – вместо этого он играет по правилам и играет на публику, не замечая, как петля постепенно затягивается на его шее. ему благосклонно позволяют верить в то, что это сработает, пока вера не превращается в уверенность – а затем просто выбивают табуретку у него из-под ног и берутся за дело.
его ломают медленно и методично, чтобы после пересобрать заново – по образу и подобию. через полтора года мортимер выходит за стены триады блеклым отголоском своего прошлого, щурится против солнца слезящимися глазами и заставляет себя не сомневаться в том, что так – правильно. сделка с дьяволом, предложенная ему в обмен на мираж свободы, становится для него не более, чем очередной сделкой с совестью.

каждый раз, когда люди в форменных мантиях проходят мимо, чтобы бросить в пасть своей системе еще одного неугодного, мортимер сжимается изнутри и опускает глаза. он знает, что сегодня они идут не за ним – и знает цену, которую ему за это назначили. на столе его куратора – новая стопка пергамента, исписанного мелким неровным почерком. на его собственных руках – не кровь, но чернила; впрочем, здесь это практически одно и то же. мортимер не сомневается в своих действиях, перенося неосторожные слова чужих кухонных разговоров на бумагу – только в том, хватит ли этого, чтобы опять почувствовать себя в безопасности. куратор хлопает его по плечу и скалит зубы в циничной полуулыбке. мортимеру плевать, что она больше похожа на оскал – ему просто нужно подтверждение, что его четко выверенный мир не развалится, словно гребанный карточный домик на охуенно тонком льду.

он возвращается за этим чувством снова и снова, как за новой дозой, пока лица всех тех, кого забрали по его наводке, не сливаются в одно бесформенное пятно – а затем я стучу в девятый номер "дырявого котла" с ведром и шваброй наперевес, и мортимер смотрит мне в глаза целую секунду, прежде чем захлопнуть дверь в попытке спасти меня от того человека, которым стал по моей вине.

дополнительная информация:
штош, отрицать не стану, я тут накрошил стекла от забора и до обеда, хер теперь разгребешь, но если ты такое любишь, то бери лопату и го вместе копать в сторону хэппи-энда или шекспировской драмы по ситуации. можешь поменять имя (оно упоминалось, но мы сделаем вид, что ничего такого не было) и убедить меня в том, что твой вариант внехи ваще отвал всего, но если решишь обойтись без этих рокировочек, то я буду пиздец как рад. в любой непонятной ситуации смело залетай в личку, задавай вопросеки и тащи любой пост, чтоб понимать, сыграемся ли (я своими тоже похвастаюсь). по условиям хуй да нихуя - главное, чтоб без инверсии, а с остальным разберемся; сам пишу от первого, по субботам, обычно с матами и так себе шуточками, но иногда нет, умею не только в драму, не умею в спидпостинг и нцу (не то, чтоб она здесь вообще планировалась, уточняю чисто на всякий случай), люблю древние мемасы и пиздеть про всякое. планы на игру - поорать друг на друга, выяснить, кто по итогу в чем виноват, возможно, поплакать, возможно, попиздиться а потом поплакать, вернуть мортимера в семью или нет, починить нам всем кукухи смешно, правда?, наебать систему, найти новых проблем себе на жопы, то се пятое десятое; вайб - нечто среднее между сессией у психолога и стрелкой за гаражами.
ну короч, у меня все, сам как?
[indent]
п.с.: вилка передает привет и валентинку из 2002, говорит, что у нас здесь вьетнамские флешбэки, детские травмы, пиздец, фантасмагория и джаз, только тебя не хватает, приходи

Romulus Carrow, 39
｢работает где-то под строгим взором отца, kieran culkin｣

Если бы меня попросили рассказать о тебе одну единственную вещь, которая на мой взгляд характеризует тебя как личность, я бы не задумываясь рассказала о том, как ты послал колдографию своего члена папиной секретарше во время одного из семейно-деловых ужинов, но конверт по ошибке попал отцу прямо в тарелку. И казус мог бы быть не таким уж удачным, ведь даже внимательные отцы не всегда способны по одному лишь фото узнать гениталии своих детей. Вот только ты свое достоинство еще и подписал, не оставляя себе шанса на спасение. И когда наш отец с покрасневшим от злости лицом безмолвно, одними глазами спросил тебя, что это блядь такое, ты лишь невинно пожал плечами, и вернулся к своему бокалу с шампанским, будто ничего и не произошло. Тебе тогда было 29.
В этом ты весь. Больной ублюдок, чью ориентацию будто вовсе невозможно определить. Балагур, повеса, прожигатель жизни, самоуверенный в себе кретин и любитель пускать пыль в глаза при любом удобном случае. Ты хочешь казаться крутым, и многие верят в эту твою крутость, ведутся на громкие слова и широкие жесты, и временами у тебя и правда получается сделать то, что ты обещаешь. Но я знаю, что за всем этим фасадом скрывается лишь маленький мальчик, который жаждет папиного одобрения. Знаешь, откуда мне это известно? Все просто - за моим собственным фасадом долгие годы скрывалась точно такая же девочка. Но если я сумела оторваться от родительской сиськи и пойти своим путем, то вам с братом сделать этого так и не удалось. Вы так плотно сидите на игле его одобрения, что весь остальной мир каждется вам детской площадкой, созданной специально для ваших нужд. Но сколько бы я не издевалась над вами по этому поводу, сколько бы не дразнила, а козыри всегда останутся на вашей стороне. Ведь ни один из вас не виновен в смерти нашей матери, в отличие от меня.

- если ненависть ко мне поможет тебе хоть немного меньше ненавидеть себя, сестренка, то я готов терпеть ее всю свою жизнь...

дополнительная информация: мне хочется, чтобы эти отношения были полны разноплановых эмоций. мы с тобой не из той семьи, где все друг друга обожают, поддерживают и заботятся, нет, мы другие, наш отец - тиран и деспот, а матери мы с тобой не знали, ведь она умерла, рожая меня, в чем ты вместе с братом и отцом винил меня всю мою жизнь. это было жестоко, но именно такими Освальд Кэрроу и хотел вырастить своих детей. Правда самой жестокой по итогу оказалась именно я, вас с Тиберием таковыми не назвать, хотя каждый из вас в отличие от меня носит метку на своем предплечье.
Так хотел отец, и вы повиновались, ведь его слово - закон. Он так многого добился в этой жизни, разве станете вы спорить с его авторитетом?
В общем и целом, мы ненавидим друг друга так же сильно, как в глубине души и любим, и где-то между бровадой издевок и пререканий и красноречивым "пошла нахуй" всегда находится пара добрых слов поддержки, старательно спрятанных за десятком несмешных шуток. В конечном итоге мы ведь семья...а семья это не пустой звук. По крайней мере для нас с тобой.